Меняться, не теряя цели

Вступительное слово Председателя НБУ Андрея Пишного в ходе X Ежегодной исследовательской конференции центральных банков Украины и Польши на тему "Ответ центральных банков на вызовы будущего: устойчивость, доверие и инновации", 22 сентября 2026 года

Уважаемые коллеги, дорогие друзья!

Я рад вновь приветствовать вас на Ежегодной исследовательской конференции Национального банка Украины и Национального банка Польши. Благодарю наших польских партнеров и соорганизаторов — эта конференция уже традиционно является нашим совместным проектом.

Сегодня я хочу начать не с денежно-кредитной политики, не с инфляции и даже не с центральных банков. Я хочу начать с самой конференции.

Ещё две недели назад мы ожидали увидеть многих из вас здесь, в Киеве. Многие были готовы приехать, и я искренне благодарю вас за это. Но в итоге мы перевели конференцию в онлайн-формат. Не потому, что она стала для нас менее важной, и уж точно не потому, что мы решили скрыться от реальности. Наоборот.

Реальность такова: Россия усиливает атаки против украинских городов, людей, бизнеса, критической и гражданской инфраструктуры. Регулярно атакует энергетику, железную дорогу, транспортные узлы, пограничные пункты пропуска. Мы могли проигнорировать риск, могли отменить конференцию, могли перенести её на более благоприятное время. Мы выбрали адаптацию. Потому что способность адаптироваться — одна из основ устойчивости. А без устойчивости невозможны ни доверие, ни инновации.

Украина знает об устойчивости очень много

Сегодня 1672-й день полномасштабной войны. Это уже на 104 дня дольше, чем длилась Первая мировая война. По состоянию на четвертую годовщину полномасштабного вторжения украинская противовоздушная оборона уничтожила более 140 тысяч воздушных целей, запущенных Россией.

За этими цифрами стоят не абстрактные риски. За ними — жизни людей. Разрушенные дома и предприятия. Поврежденные электростанции. Ночи в укрытиях. Прерванные уроки. Рабочие дни после нескольких часов сна.

В то же время система работает. Платежи проходят. Банки открываются. Предприятия производят. Дети учатся. Институты принимают решения. Самый длительный период быстрого роста кредитования в истории Украины происходит именно сейчас, во время полномасштабной войны.

Поэтому для Украины устойчивость — не понятие из академической литературы. Это наша повседневная практика.

Несколько лет назад пандемия заставила нас научиться работать удаленно. Сегодня война учит другому: не терять способности быть вместе, продолжать выполнять свои обязанности и работать в любых условиях, даже когда окружающая обстановка меняется быстрее, чем мы успеваем к ней приспособиться.

Именно поэтому изменился формат нашей конференции, но не её цель. Да, это лишь эпизод на фоне того, через что проходит Украина каждый день. Но он достаточно точно характеризует реальность, в которой мы живём. У нас была программа, были спикеры, были участники, готовые приехать в Киев, была команда, которая готовила конференцию в офлайн-формате. Нам не хватало ни содержания, ни людей, ни ресурсов, ни желания встретиться. Формат конференции изменила война — угроза ракетных и дронных атак, удары по железной дороге, пограничным пунктам пропуска и гражданской инфраструктуре.

Экзистенциальные шоки

И это подводит меня к вопросу, который, на мой взгляд, становится фундаментальным для центральных банков. Мы всё чаще сталкиваемся с шоками, источники которых находятся далеко за пределами наших полномочий.

Мы привыкли говорить на языке экономики: шоки спроса, шоки предложения, финансовые шоки. Эта терминология по-прежнему верна, но её уже недостаточно. Я бы предложил добавить в наш рабочий словарь ещё одну категорию: экзистенциальные шоки — шоки, способные изменять не только параметры системы, но и саму систему.

Мы привыкли мыслить маргинальными изменениями: несколькими десятыми процентных пунктов инфляции, изменением темпов роста, движением обменного курса, отклонением от базового сценария. Но некоторые шоки действуют иначе — через пороги, через разрывы. До определенного предела система может поглощать давление, но после его превышения даже небольшой дополнительный шок может перевести систему в другое состояние. А иногда разрываются и сами связи, на которых основывались наши модели и ожидания. Такие шоки способны не просто сместить прогноз, а изменить саму систему координат, в которой этот прогноз был построен.

И именно здесь профессиональный словарь сталкивается с человеческой реальностью. В крайнем случае экзистенциальный шок отнимает не несколько десятых процентного пункта — он способен отнять всё: производственные мощности, инфраструктуру, сбережения, институциональный потенциал и, что самое страшное, человеческие жизни. Именно такую природу имеет война. Такую природу могут иметь масштабные кибератаки, разрушение ключевой инфраструктуры, геополитические разрывы или технологические изменения, если их влияние превышает критические пороги.

Не каждый большой риск является экзистенциальным. Но экзистенциальный риск отличается тем, что его последствия могут быть не маргинальными. И это отдельное интеллектуальное упражнение для центральных банков: мы должны уметь оценивать не только вероятность шока, но и явно определять его возможный масштаб. Ведь мир, в котором вероятность определенного события низкая, но последствия перехода через критический порог носят системный характер, требует иной культуры готовности.

Украина столкнулась с этой реальностью раньше многих и в гораздо более экстремальной форме. И нам действительно есть чем поделиться. После начала полномасштабного вторжения мы обеспечили бесперебойную работу банковской системы и платежей, сохранили финансовую стабильность, не допустили валютного кризиса, обеспечили надлежащий уровень международных резервов, продолжили европейскую интеграцию, восстановили эффективность денежно-кредитной политики и постепенно перешли от экстренных решений к более рыночным механизмам. И всё это — во время крупнейшей войны в Европе со времён Второй мировой.

Важно и другое: масштаб шока не означает, что центральный банк должен реагировать на все, что происходит вокруг него. Источник шока может лежать далеко за пределами нашей компетенции, но его последствия могут напрямую влиять на цены, финансовую стабильность, платежи и доверие к деньгам. Поэтому вопрос не в том, должна ли роль центрального банка оставаться неизменной — она уже меняется. Вопрос в другом: как адаптировать роль, инструменты и возможности, не теряя ясности в отношении целей и ответственности.

Шоки могут изменить наши инструменты. Могут изменить даже границы того, чего общество ожидает от центрального банка. Но они не должны размывать наши цели.

Вчера Фабио Панетта очень точно сформулировал эту дилемму: иногда для сохранения доверия институт должен твердо стоять на своем, защищать независимость и принципы политики; иногда он должен адаптироваться, менять инструменты, приобретать новые возможности. Я не вижу здесь противоречия. Наоборот — гибкость работает только тогда, когда у неё есть якорь. И для центрального банка таким якорем являются чёткость его целей, институциональная независимость и ответственность перед обществом.

Можно изменить инструмент. Можно изменить процедуру. Можно изменить способ достижения цели. Может эволюционировать даже роль центрального банка. Но нельзя терять из виду цель.

Урок 1992 года

Вчера Фабио начал свою речь с тридцатилетней истории гривны. Позвольте мне добавить к этой истории один эпизод.

В сентябре этого года мы отмечаем 30-летие денежной реформы и введения современной гривны. Но первые банкноты гривны появились значительно раньше. В начале 1990-х годов Украина, только что восстановившая независимость, не имела ни собственных мощностей, ни достаточных ресурсов для печатания банкнот. Первые гривны печатали за рубежом, в частности в Канаде, фактически в кредит. В 1992 году в рамках сверхсекретной операции "Щит Украины" 105 контейнеров с банкнотами на гражданском сухогрузе направлялись из Канады в Украину под охраной украинского спецподразделения. В этих контейнерах находился материальный фундамент нашего будущего монетарного суверенитета.

Для меня в этой истории есть важный урок: финансовый суверенитет не означает изоляции. Он означает способность принимать собственные решения и нести за них ответственность. А надежные партнерства расширяют пространство для таких решений.

Наши решения в годы полномасштабной войны принимаются в Украине, и ответственность за них тоже лежит на нас. Но пространство для этих решений в значительной степени создает международная поддержка. Финансовая помощь позволила покрывать критические расходы, не нарушая макрофинансовую стабильность. Сотрудничество с МВФ, европейскими институтами, международными финансовыми организациями и центральными банками помогло сохранить резервы, предсказуемость и доверие.

Отдельно хочу поблагодарить наших польских коллег. Национальный банк Польши был одним из первых, кто протянул руку помощи: решение о валютном свопе было принято 24 февраля 2022 года, в первый день вторжения. А уже в марте украинцы, нашедшие убежище в Польше, смогли обменивать наличную гривну на злотые.

Но в первую очередь помощь оказали люди. Польские семьи открыли свои дома для миллионов украинцев. Мы об этом помним.

Три темы для обсуждения

За эти годы мы научились работать в мире, где неопределенность стала постоянной, а потрясения перестали быть исключением. И научились делать это вместе. Именно здесь для меня соединяются три темы этой конференции: устойчивость, доверие и инновации. Я хочу предложить три промпта для нашей дискуссии — называю их так сознательно. Новые технологии еще раз напомнили нам простую вещь: качество ответа часто начинается с качества вопроса.

Первый промпт: устойчивость невозможна без гибкости, но гибкость нуждается в якоре.

Вопрос для центрального банка здесь прост лишь на первый взгляд: как найти баланс между гибкостью и стабильностью? Устойчивое учреждение должно уметь быстро менять инструменты, процедуры и операционные рамки — кризис не будет ждать, пока мы завершим все дискуссии и построим идеальную модель. Но гибкость не означает отсутствия правил или хаоса. Чем быстрее меняется среда, тем важнее знать, что именно должно оставаться стабильным. Для центрального банка это, прежде всего, ясность его целей, его независимость, его ответственность. И именно этот баланс между адаптацией и стабильностью в значительной степени определяет институциональную устойчивость.

Второй промпт: доверие требует открытости, а открытость требует ответственности.

Без доверия наша политика становится дороже, сигналы — слабее, передача информации — менее эффективной. Но доверие нельзя построить на принципе "поверьте нам, мы знаем лучше".

Вчера мы слушали Саймона Джонсона. Его работы, написанные совместно с Дароном Аджемоглу и Джеймсом Робинсоном, показывают, насколько фундаментально качество институтов определяет долгосрочную траекторию развития стран. Украина хорошо знает цену этого тезиса. У нас не было роскоши унаследованного доверия к институтам. Доверие к центральному банку не возникает вместе с законом о его мандате — оно накапливается. Решение за решением. Кризис за кризисом. И может быть утрачено гораздо быстрее, чем завоевано.

Для меня доверие — это память, превратившаяся в ожидание. Это мост между тем, как институт вел себя вчера, и тем, чего от него ожидают завтра. Поэтому доверие не означает отсутствия сомнений, и оно точно не требует от центрального банка притворяться, что он знает все. Наоборот: в мире радикальной неопределённости доверие означает готовность чётко объяснять, что мы знаем, чего не знаем, какие риски видим и что может заставить нас пересмотреть нашу оценку. Определённость в отношении целей и принципов действия не требует мнимой определённости в отношении будущего.

Поэтому современная коммуникация центрального банка не сводится к красноречию. Это способность не только говорить, но и слушать. Не только объяснить решение, но и понять, как его восприняли.

Третий промпт: инновации расширяют наши возможности, но не снимают с нас ответственности.

И здесь перед регуляторами встаёт одна из самых сложных дилемм: как пройти по лезвию между максимизацией выгод от инноваций и минимизацией рисков, которые они создают?

Вчера Фабио Панетта подробно рассказывал о том, как искусственный интеллект уже меняет экономику, производительность, рынок труда, спрос, инфляцию и саму работу центральных банков. Для меня здесь есть ещё одно измерение. Технология расширяет наши познания. Она позволяет быстрее обрабатывать данные, видеть связи, которые человек может упустить, строить более сложные сценарии, раньше замечать изменения. Но в то же время она может усиливать нашу зависимость от систем, логику которых мы понимаем хуже, чем они понимают наши данные.

Это поднимает принципиально новый вопрос об ответственности. Мы можем делегировать алгоритму вычисления. Он даже может подготовить прогноз. Но мы не можем делегировать ему подотчетность — и тем более не можем делегировать ответственность за решения. Когда модель ошибается, отвечать должна не модель. Когда алгоритм влияет на решение, общество должно знать, кто установил его пределы. Когда технология становится критически важной для работы института, мы должны понимать не только её возможности, но и точки зависимости.

Кто контролирует алгоритм? Кто отвечает за его ошибку? Что делать с моделью, результат которой невозможно объяснить? Где проходит грань между использованием технологии и зависимостью от неё? И как регулировать технологию, которая меняется быстрее, чем мы успеваем писать правила?

Нам нужна смелость экспериментировать и дать инновациям развиваться. Но в то же время — способность вовремя увидеть риск и установить границы там, где он начинает угрожать стабильности и доверию. Задача регулятора не в том, чтобы остановить инновацию. Задача — сделать так, чтобы общество получало от нее выгоды, не накапливая неприемлемых рисков для системы.

Оптика Йеллоустоуна

И все три промпта, на мой взгляд, подводят нас к одному более сложному вопросу: правильно ли мы вообще оцениваем риски, к которым готовимся?

Представьте себе прогулку по национальному парку Йеллоустоун. Вокруг — почти нереальный пейзаж: гейзеры, горячие источники, термальные бассейны, пар, поднимающийся прямо из-под земли, цвета, которые кажутся неестественными. Каждое из этих явлений можно наблюдать, измерять, исследовать отдельно. Некоторые из них кажутся почти автономными, а иногда просто красивыми природными явлениями.

Но стоит изменить масштаб наблюдения — и картина становится другой. Все они являются поверхностными проявлениями огромной магматическо-гидротермальной системы. И человек, наблюдающий за отдельным гейзером или горячим источником, на самом деле находится внутри кальдеры одного из крупнейших вулканических комплексов мира.

Я бы назвал это оптикой Йеллоустоуна. Можно очень точно измерить то, что происходит на глазах, и все равно неправильно оценить масштаб того, внутри чего ты находишься. То, что в локальном масштабе выглядит как отдельный сигнал, в более широкой перспективе может оказаться проявлением гораздо более крупной системы риска.

Именно поэтому наша задача заключается не только в том, чтобы всё точнее измерять отдельные "гейзеры". Мы должны вовремя менять оптику и видеть всю систему. Другими словами, высокая точность наблюдения за отдельными сигналами не должна создавать риска того, что мы спутаем локальную точность с системным пониманием.

Центральные банки создали чрезвычайно мощный инструментарий. Мы измеряем инфляцию, ожидания, кредит, ликвидность, обменные курсы, финансовые дисбалансы. Мы постоянно совершенствуем модели. Но мир нелинейных и экзистенциальных рисков заставляет задать ещё один вопрос: видим ли мы систему в целом?

Это не означает, что мы должны научиться предвидеть всё — это невозможно. Но мы должны лучше понимать пороги, взаимозависимости и сценарии, при которых локальный шок перестаёт быть локальным. Мы должны сделать масштаб риска явным. Не только спрашивать: какова вероятность события? Но и: что произойдет, если система перейдет критический порог? Каким будет второй раунд последствий? Что перестанет работать первым? Какая инфраструктура должна выстоять? Какие решения мы должны быть готовы принять до того, как получим всю информацию?

Не терять цель из виду

Именно здесь сходятся устойчивость, доверие и инновации. Устойчивость — чтобы система могла выдержать удар и продолжать выполнять свою функцию. Доверие — чтобы институт имел пространство для действий в условиях неопределенности. Инновации — чтобы мы видели больше и реагировали быстрее. А в центре всего этого — институт: сильный, независимый, подотчетный, способный менять инструменты и расширять собственные возможности, когда этого требует реальность, не теряя ясности в отношении своих целей.

Поэтому ответ на вызовы будущего заключается не в том, чтобы научиться предвидеть каждый следующий шок. Он заключается в том, чтобы создавать и сохранять институты, способные выполнять свою функцию даже тогда, когда прогноз теряет актуальность, традиционный инструмент не работает, а проверенного рецепта нет.

Четыре года назад мы сформулировали украинскую версию этого ответа в нашей миссии: обеспечить реализацию мандата НБУ при любых условиях.

И здесь я возвращаюсь к тому, с чего начал. Две недели назад мы планировали встретиться совсем по-другому. Сегодня я разговариваю с вами через экран. Изменился формат, изменились обстоятельства. Но не цель.

Мы здесь. Мы продолжаем работать. Продолжаем общаться друг с другом. Продолжаем искать ответы.

И, возможно, это самое простое определение устойчивости: меняться настолько, насколько этого требует реальность, но не терять цели, ради которой существуешь.

Мы не можем знать, каким будет следующий большой шок. Но мы можем и должны знать две вещи: что должно устоять, когда он произойдет, и что нам необходимо сделать для этого уже сегодня.

Желаю нам содержательной дискуссии. Спасибо всем, кто сегодня с нами. Спасибо за внимание!

Слава Украине!